Он подал Смолину небольшую толстую книжицу в коленкоровом переплете под мрамор, как это было модно в старые времена. Не дожидаясь пояснений, Смолин открыл ее на закладке и по одобрительному кивку друга понял, что угадал. Аккуратные строчки, порыжевшие выцветшие чернила, орфография, разумеется, не «красная» - повсюду твердый знак в окончаниях слов, «ер» и даже кое-где, натренированный взгляд моментально выхватил, самая натуральная «фита». Хотя дата вверху листа - двадцать пятое сентября тридцать седьмого года. Бывший купец, как многие, большевистские новшества не принял категорически…

Почти половину листа занимала старательно, по всему периметру приклеенная газетная вырезка. «Комиссары вновь жрут друг друга то ли как якобинцы, то ли как крысы в ведре». Это заголовок - из коего сразу ясно, что газета, конечно же, эмигрантская, кто бы еще себе позволил такую вольность в выражениях. Ну, что там… Очередные расстрелы в Москве… скрытое злорадство автора по поводу того, что коммунисты начали истреблять друг друга… длинный список. И одна фамилия старательно, ровненько подчеркнута чуть выцветшим красным карандашом: «комбриг Вальде, политуправление Ленинградского военного округа.

Смолин перешел к рукописным строчкам.

«Промысел Божий смертными осознается не сразу, иными, пожалуй что, и никогда, но тот, кому повезло припасть к источнику мудрости Господней, рано или поздно прозревает пути Творца. Что до меня, смиренного, то не перестаю возносить хвалу Господу, за то, что промыслил мне нынешнюю стезю. Во времена, оны, в полузабытом Шантарске (а точнее, в Кузьмине), лютой злобою я исходил в адрес грабителей, коими был ограблен и бит, долго еще, недели и месяцы, осылал проклятья и покрытому татуировками, словно аляскинский туземец, матросу, и чухонцу с бритой актерской рожей и волчьим взглядом, и даже третьему, сошке мелкой, нижнему чину с красной звездой во лбу.